Индия, Дела посольские.

Thursday, 09 December 2010 18:10

С.В.Величкин

 

ИНДИЯ. ДЕЛА ПОСОЛЬСКИЕ

 

Индия... Далекая и издавна манящая русских людей извечными легендами об «алмазах в каменных пещерах», захватывающих во­ображение чудесах... Расхожее представление об относительной новизне реального и практического наполнения российско-ин­дийских отношений порождено, главным образом, хорошо извест­ной с петровских времен склонностью нашей просвещенной публи­ки видеть себя постоянно «на пути в Европу», сколь бы этот взгляд не был ограничен.

На деле связи между Россией и Индией восходят, по меньшей мере, ко времени всем известного «хождения за три моря» тверско­го купца Афанасия Никитина. Было это в начале семидесятых го­дов пятнадцатого века — как верно подметил наш современник и многолетний посол Индии в Москве Кумар Падма Шивасанкар Менон, еще за пятьдесят лет до путешествия Васко да Гамы.

Правда, знаменитый португалец, хоть и привез в качестве дара индийскому правителю мало потребные в жаркой стране несколь­ко бочек вина, сукно и разные безделушки (примитивные по срав­нению с тонкой работой ремесленников Индостана), сим «жалким подношением» сразу же охладив интерес тамошних купцов к за­сылке собственных закупщиков в Западную Европу, положил на­чало непосредственной, прямой торговле западноевропейцев со «страной чудес». Русские же товары оттуда еще долгое время полу­чали через среднеазиатских и персидских посредников. Впрочем, именно насильственное вытеснение португальцами с морских пу­тей переместило центр активности индийских купцов к началу XVII века на караванную торговлю. Так, через астраханские «воро­та» в 30-е годы XVII века они добрались в Россию.

Аккуратности ради стоит упомянуть сведения в Никоновской летописи, что в 1532 году в Москву прибыл посланец от правите­ля государства Великих Моголов Бабура с предложением «быть в дружбе и братстве». Вряд ли это был гонец действительно умер­шего еще в декабре 1530 года Бабура — более полутора лет прове­сти в дороге между его столицей Агрой и Москвой многовато даже для того времени. Скорее всего, то был предприимчивый ку­пец. Так или иначе, тогдашний Великий князь Василий Ивано­вич посланца не принял ввиду отсутствия сведений в России об индийских делах: «В братстве к нему не приказал, потому что не ведает его государства: неведомо — он государь или государству тому урядник».

Так что сведения об Индии в Посольский приказ поначалу по­ступали из иных стран: известно подробное донесение про индий­ские вести в Исфагане от русского гонца в Персии Алексея Романчукова в 1637 году. В 1646 же году перед посольством Анисима Гри­бова, отправленным через Иран в Среднюю Азию — в Балх, Хиву и Бухару — ставится задача узнать, как удобнее ехать из Астрахани в «Ындейское царство».

Так готовилось первое российское посольство непосредственно в Индию — в том же году в качестве него должен был выехать «тор­говый человек, казанец» Никита Сыроежкин в сопровождении астраханца Василия Тушканова. Однако оно не состоялось, так как персидский Шах Аббас, находившийся в состоянии войны с могольским императором Шах Джаханом, русскую миссию пропус­тить отказался. Неудачной была и вторая попытка уже новых по­слов — Родиона Никитича Пушникова и Ивана Никитича Дере­венского — пятью годами позже тем же маршрутом. На сей раз российские представители вынуждены были вернуться из Персии из-за мытарств от местных властей.

Поэтому третье посольство — под началом мусульманина — астраханца Мухаммеда Юсуфа Касимова — было послано в Индию в 1675 году иным путем — через Бухару и Балх. Тот до могольской державы добрался, прибыв в Кабул. Однако принять иностранца из неведомой России, да еще со скудными на индийский взгляд подарками и малолюдной свитой суровый и подозрительный па­дишах Аурангзеб отказался.

Неудачной, пожалуй, следует считать и четвертую попытку — купца Семена Мартыновича Маленького в 1695 году с грамотой уже царей Петра и Ивана. Тот, хоть и добрался до Аурангзеба после множества мытарств по персидскому маршруту (проделав его по­следний этап по морю между гаванями Бендер-Аббас и Сурат) и даже получил фирман о праве на беспошлинную торговлю в Ин­дии, на обратном пути, в Шемахе, умер, а фирман, как и закуплен­ные товары, доставил в Москву через несколько лет его слуга Ан­дрей Семенов.

Продолжая традиционную русскую политику, Петр Великий после попытки отыскать дорогу в Индию усилиями экспедиции подполковника Бухгольца вверх по Иртышу (1714) направляет че­рез Среднюю Азию в 1716 году отряд князя Бековича-Черкасского, которому эта задача вменялась в число важнейших. К сожале­нию, экспедиция погибла от рук солдат хивинского хана.

Таким образом, до начавшегося захватом Бенгалии после битвы при Плесси в 1757 году английского завоевания Индии дипломати­ческие отношения между двумя великими империями так и не бы­ли установлены. А следующим после Никитина русским человеком, прожившим в Индии годы, изучившим и постигшим важные сторо­ны ее цивилизации и донесшим до Родины описание своей одис­сеи, был лишь колоритнейший Герасим Степанович Лебедев. Ода­ренный музыкант-виолончелист, выехавший, «воспламеняемый ревностью к обозрению света», с русским посольством в Неаполь, в конечном счете в 1789 году оказался в Мадрасе, где прожил два го­да, давая концерты и уроки музыки. Оттуда он переехал в Калькут­ту, овладел местными языками, организовал первый индийский театр европейского типа и накопил незаурядные знания, позволив­шие по возвращении в Россию в 1805 году издать книгу «Беспри­страстное созерцание систем Восточной Индии брагменов, священ­ных обрядов их и народных обычаев», проникнутую духом искрен­него уважения к индийцам и яростного негодования по отношению к их английским властителям. По существу Лебедев стал первым русским индологом. Служил же он в петербургский период жизни (умер в 1817 году) в Государственной коллегии иностранных дел в чине коллежского асессора, а затем надворного советника.

Попытки России установить прямые отношения с Индией, в том числе дипломатические контакты с наиболее сильным и стойким перед лицом британской колониальной агрессии госу­дарством Индостана — сикхской державой Ранджита Сингха — были продолжены в первой половине XIX века. Фоном для них была весьма значительная торговля, прежде всего в России посту­павшими из Индии, главным образом через установившую моно­полию в мировой торговле и на морских путях Англию, товара­ми — знаменитыми кашмирскими шалями, пряностями (перцем, гвоздикой, корицей), красителями (прежде всего — индиго) и, все более, хлопком. Это стало одним из стимулов для российского продвижения в Среднюю Азию, необходимого для контроля над сухопутными торговыми путями.

Так были заложены основы для «большой игры» — англо-рус­ского соперничества на центральноазиатских пространствах — важнейшего измерения составлявшего во многом фокус мировой дипломатии на протяжении того бурного столетия «восточного во­проса».

Подлинная суть проблемы заключалась в столкновении основ­ных, фундаментальных интересов двух крупнейших империй. До­бившись после установления господства в мировом океане созда­ния невиданной доселе глобальной державы, «над которой никог­да не заходит солнце», правители «туманного Альбиона» отнюдь не были намерены признать равными собственным права любого со­перника. И, гордясь сокрушением великой католической испан­ской империи, а за ней — дерзкого порождения безбожной фран­цузской революции — наполеоновского колосса, уж во всяком случае, потерпеть «претензии гиперборейских варваров» из Санкт-Петербурга. Между тем возмужавшая гением Петра и рачительно­стью Екатерины Россия в естественном стремлении к торговому общению с миром и обустройству своих огромных евразийских пространств зримо наращивала международный вес и всесторон­нюю активность в мировой политике.

Миф о «русской угрозе Индии» отражал то реальное обстоятель­ство, что, кроме России, ни одна сила на земле не была способна даже в теории бросить вызов британскому обладанию этим «алма­зом короны». Англичанам хватило намека, которым в сущности остался эмоциональный приказ императора Павла в 1801 году ата­ману Донского казачьего войска Орлову двинуть корпус Платова на Индию. И ведь это Наполеон подсказал нашему Гамлету идею обеспечить триумф тогдашнего русско-французского альянса над англичанами совместным завоевательным походом в страну, кото­рую не он один считал подлинным источником силы Лондона, проистекающей по преимуществу из награбленного там богатства.

Как известно, убийство вскоре после того российского само­держца — не без причастности высланного незадолго до злодеяния английского посла — остановило казаков близ Оренбурга. Но мно­го лет позже, когда Венский конгресс в 1815 году закрепил высокий статус России, обретенный ею после сокрушения Бонапарта, сим­волом которого стал проход тех же донских сотен уже через Париж, объявившиеся на берегах Темзы бдительные публицисты энергич­но взялись за тему «завещания Петра Великого» о пресловутом «омовении сапог русского гренадера в теплом Индийском океане».

Следует подчеркнуть, что основания опасаться за судьбы коло­ниального режима в Индии создавала сама его неправедная суть — покоренные и ограбленные ненавидели надменных угнетателей. Восстания следовали одно за другим. Крепли социальные силы, зрело общественное недовольство, которые в конечном счете и привели много позже к крушению британского владычества и провозглашению независимости Индии.

История зафиксировала многочисленные факты, подтвержда­ющие, как немаловажное проявление свободолюбия индийцев, присутствие в умах многих просвещенных представителей их тог­дашней элиты настроения в пользу обретения в России поддержки в борьбе против колониального порабощения. Имели место по­пытки таких деятелей выйти на российские власти, в том числе с опасностью для жизни преодолев тысячные расстояния, таясь от британских агентов.

Порой отдельные военные и политические фигуры царской ад­министрации, особенно когда британская интрига против России усиливалась (например, в годы вслед за Крымской войной 1853-1856 гг., в период Балканской войны 1878 года, Кушкинского кризиса 1885 г.), во внутренней служебной переписке и подни­мали вопрос о «нанесении удара британскому могуществу в Азии... сделав демонстрацию против британских владений в Индии» (сло­вами докладной записки директора военно-топографического де­по Главного штаба генерал-майора И.Ф. Бламберга).

На деле, однако, все подобные заходы начальством, включая лично императоров, когда им докладывались, отвергались, а на индийские обращения давались общие и необязывающие ответы. Россия, что стало особо очевидным, в том числе тем, кто ею пра­вил, после крымской катастрофы, не имела достаточных сил для подлинного натиска на англичан в их владениях. Впрочем, за тридцатилетие с момента основания форпоста Верный (ны­нешний Алма-Ата) в 1854 году до утверждения в Кушке (1885) в состав России была включена практически вся Средняя Азия и соперники по сути пришли в соприкосновение в Афганистане и на Памире.

С открытием в 1869 году Суэцкого канала длина водного пути из Одессы в Бомбей сократилась на восемь тысяч морских миль (для сравнения: из Лондона в Бомбей — на 4840 и из Марселя в Бомбей — на 5940), то есть в три раза. Наша черноморская жем­чужина оказалась самой близкой к Индии из всех крупнейших европейских портов, где имелись посреднические торговые фир­мы. Это положило начало прямой морской торговле: резко возрос­ли поставки индийских хлопка, джута, чая, красителей; в Индию пошли русский керосин и другие нефтепродукты, затем — сахар, некоторые ткани и медикаменты.

Именно расширение торговых отношений между Россией и Индией прежде всего мотивировало учреждение русского кон­сульства в Бомбее в 1900 году. Первым консулом был назначен чи­новник Азиатского департамента МИД Вильгельм Оскарович Клемм. В конце XIX века он длительное время занимал пост управ­ляющего российским политическим агентством в Бухаре, устано­вил контакты с индийцами и неизменно выступал энергичным по­борником расширения и укрепления русско-индийских экономи­ческих отношений.

История открытия первого российского дипломатического представительства на индийской земле достаточно поучительна. Первые предложения на сей счет прозвучали у нас в начале 70-х го­дов XIX века, вслед за открытием Суэцкого канала. Однако до кон­кретных шагов дело не дошло. Англичане противились под разны­ми предлогами. Практически вопрос удалось «дожать» лишь после серии весьма энергичных представлений российской дипломатии в 1898-1899 годах.

При этом наша сторона ссылалась как на необходимость кон­сульского сопровождения обретшей весьма достойные обороты торговли и содействия подданным Российской империи — мусуль­манам-паломникам, направлявшимся ежегодно из Средней Азии в Мекку через Бомбей, так и на формально-юридические основа­ния в виде статей англо-русского торгового договора 1858—1859 гг. и соглашения 1875 года об учреждении британского консульства в Тифлисе. Указывалось, что в Бомбее уже имеют свои консуль­ства другие державы — Австро-Венгрия, Бельгия, Турция, Персия и Португалия.

Ставшие достоянием историков документы британской внутрислужебной переписки свидетельствуют о том, что вице-король Индии лорд Керзон (тот самый, который, на памяти советских по­колений наших соотечественников в двадцатые годы уже XX века в качестве министра иностранных дел Великобритании стал сим­волом и воплощением антисоветского курса своего правительства) приложил все силы, чтобы опровергнуть целесообразность созда­ния российского Генконсульства.

Решающую роль сыграли, однако, соображения тех круговЕ в Лондоне, которые понимали неизбежность грядущей схватки с крепнущей на глазах Германией и необходимость привлечения на свою сторону в ней России. Это понимание и привело нескольки­ми годами позднее (в 1907 году) к оформлению «Сердечного согла­сия» — Антанты, частью которого стало размежевание двух держав в Азии — Иране, Афганистане и Китае.

В итоге консульство начало функционировать 22 ноября 1900 го­да. Не ранее, однако, чем русофоб Керзон добился снижения его статуса с уже объявленного в опубликованном в России официаль­ном сообщении «Генерального». При этом было оговорено, что русский консул должен будет «ограничиться выполнением ком­мерческих и консульских обязанностей и не претендовать на ста­тус дипломата».

Все это, однако, не могло изменить своеобразной ситуации, в которой зарубежные консулы, как бы они не назывались, в Ин­дии, где существовало «правительство» и даже двор вице-короля, фактически на различных официальных церемониях выступали как политические представители своих стран. Более того, откро­венная неприязнь колониальных хозяев к России, выражавшаяся и в активной антирусской пропаганде, усиливала симпатии и на­дежды индийцев на помощь своим устремлениям к независимости со стороны этого могущественного противника их угнетателей.

А как оценивала значение новой дипломатической точки сама российская дипломатия? Вот цитата из инструкции Клемму то­гдашнего министра иностранных дел графа Владимира Николае­вича Ламздорфа: «Основное значение для нас Индии заключается в том, что она представляет собою наиболее уязвимый пункт Вели­кобритании, тот чувствительный нерв ее, одно прикосновение к коему, в случае надобности, способно, быть может, заставить правительство королевы изменять враждебное нам настроение его политики и проявлять желаемую уступчивость во всех тех вопро­сах, где будут сталкиваться обоюдные интересы».

В первую голову в этой связи перед консульством ставилась за­дача «располагать при всяком данном случае возможно точными сведениями об общем положении вещей в Индии» — как военного, так и политического, включая «сведения об общем настроении на­родных масс», характера. Относительно упомянутых настроений в Санкт-Петербурге вполне отдавали себе отчет, что «своекорыст­ная политика Великобритании в Индии и высокомерное отноше­ние англичан к туземному элементу продолжает возбуждать глубо­кую ненависть к ним среди многомиллионного населения страны. Существует даже мнение, что достаточно малейшего повода, на­пример, появления неприятеля на границах Индии, дабы вызвать поголовное восстание туземцев против англичан» (в скобках заме­тим, что мнение, видимо, довольно обоснованное: когда такой не­приятель, причем на дальних границах, появился — пусть не там и не тот, как думалось на рубеже веков — а речь идет о выходе япон­цев в 1942 году к бирманско-индийской границе, — то в Индии действительно вспыхнуло мощнейшее, сродни восстанию, движе­ние «Вон из Индии!» под руководством Махатмы Ганди, завершив­шееся согласием Лондона на провозглашение ее независимости).

Тем не менее — в том и существо «посольского дела» — консу­лу вменялось «тщательно проверить эти обстоятельства» и «зорко следить за ходом событий внутри страны».

«Что же касается собственно консульских Ваших обязаннос­тей, — говорилось далее в инструкции министра, — то кроме обычного содействия и покровительства русско-подданным, Вы должны, насколько это возможно, способствовать развитию на­шей торговли с Индией».

Центр предусмотрительно отмечал, основываясь на предше­ствовавших открытию консульства переговорах, что положение его главы, «будет, особенно на первых порах, весьма щекотливым и что местные англо-индийские власти будут следить за каждым Вашим шагом...».

Так оно и происходило. Даже через год Клемм сообщал в Пе­тербург: «Английские власти все еще смотрят на нас с крайним по­дозрением, и все члены консульства находятся под постоянным и бдительным надзором полиции... Письма и пакеты, получаемые по почте, носят следы бесцеремонного вскрытия... По словам од­ного из высших здешних чиновников (ирландца), о каждой нашей поездке исписываются целые тома специально командированны­ми каждый раз сыщиками».

Что это не присущая, дескать, русским шпионофобия под­тверждается секретными документами британской администра­ции, где прямо указывается, что «предложение об установлении тщательного наблюдения за Клеммом исходило от Министерства иностранных дел». Слежкой занимался специальный отдел, гото­вивший «регулярные доклады о его передвижениях». Так, майор X. Дэли, агент генерал-губернатора в Центральной Индии, сооб­щал секретарю индийского правительства, с каким поездом и ко­гда прибыл в Гвалиор Клемм, что делал вечером и на следующее утро, с кем был на прогулке, с кем и когда уехал дальше, что напи­сал в адрес махараджи и где будет ночевать следующую ночь.

Когда в начале 1904 года Клемм выразил желание совершить поездку по Северной Индии, это вызвало целую переписку между высшими должностными лицами англо-индийской бюрократии. Сам вице-король Керзон объявил эту поездку нежелательной.

Поразмыслим: это чуть не за полвека до «холодной войны» с ее необходимостью противодействовать зловещей «руке» «тоталитар­ной» Москвы... А может, дело в том, что наблюдал в ходе поездок, какие выводы делал на этой основе русский дипломат?

Да, информация от Клемма в Центр шла обширная и интерес­ная. А главное — объективная. Он пишет о «вопиющем вымога­тельстве администрации», о «безобразной нищете населения», о том, что индийцы обращены в «простых вьючных животных и безответных рабов». Отмечает «английскую заносчивость, ан­глийский произвол и английскую несправедливость по отноше­нию к туземному населению», «нескрываемое презрение ко всему туземному», пишет о встречах с такими англичанами, которые «от­рицали в туземцах человеческое достоинство и называли их просто cattle» (скоты).

Соответственно, консул свидетельствует и о «проявлении на­родной ненависти к английским порядкам и традициям в Индии», протестах против «целого ряда пристрастных решений, выгоражи­вающих и оправдывающих нередко лиц, принадлежащих к господ­ствующей расе, хотя бы и совершавших самые возмутительные преступления и насилия над туземцами».

В донесении от 17 февраля 2003 года Клемм отмечает: «Време­на господства над Индией при помощи грубой силы начинают от­ходить в область предания. Индия за последние два десятка лет значительно шагнула вперед, партия индийских патриотов растет с каждым годом. И с нею приходится считаться хотя бы пока лишь настолько, чтобы устранить самые вопиющие стороны британско­го владычества».

Российское дипломатическое представительство в непростом положении. Очень скоро туда начали поступать письма от индий­цев, содержавшие «жалобы на английский режим в Индии и выра­жение надежды, что Россия скоро появится в этой стране и выго­нит из нее ненавистных властителей».

Реакция Керзона и его цивилизаторского аппарата была в луч­ших традициях англо-саксонской демократии с ее непревзойден­ной любовью к непорочной истине и справедливости...

Клемм сообщает, что ложь о России и всем русском является одним из центральных направлений британской пропаганды. «В индийском народе, или, по крайней мере, в образованных его классах... систематически развиваются, во-первых, совершенно ложные представления о России и, во-вторых, сознание или опасение, что эта невежественная и варварская страна, полная самой вопиющей тирании и бесправия, взяточничества и т.п., может в один прекрасный день наложить свою тяжелую лапу на Индию». В донесениях консула много подробностей о публика­ции статей в газетах и распространении книг враждебного Рос­сии содержания, соответствующих программах обучения солдат индийских войск.

Да вот только результат русофобской пропаганды зачастую ока­зывался противоположным задумке ее организаторов — столь ве­лика была глубина недоверия широких кругов индийского обще­ства к лицемерной велеречивости «сыновей Альбиона». Впрочем, немалую работу вело и консульство (а ведь в штате его, кроме гла­вы представительства, поначалу состоял лишь один секретарь!). Цитируем Клемма:

«Во время моего недавнего путешествия... я постоянно замечал, что к нам, русским, присматриваются с особым любопытством, и мне приходилось неоднократно слышать от туземцев, евразийцев (метисов) и даже англичан, родившихся и воспитывавшихся в Ин­дии, что они представляли себе русских совершенно иначе». Они с удивлением убеждались, что представители этой «варварской страны» по обходительности и вежливости превосходят англичан.

Консул использовал все возможности, чтобы рассеять подозри­тельность по отношению к России и неверные представления о ней. Вместе с тем он много времени посвящал укреплению у ин­дийцев интереса к России, развитию связей с индийскими торго­выми фирмами, а также старался заинтересовать русские фирмы возможностями расширения торговли с Индией.

МИД России придавал этой работе немалое значение и оцени­вал ее позитивно. Так, 15 ноября 1901 года директор 1 департамен­та министерства Николай Генрихович Гартвиг писал Клемму: «До­несения Ваши ввиду серьезного делового их интереса были направ­лены на рассмотрение подлежащих ведомств, для деятельности которых они будут служить полезным материалом». Многие из ню просматривал и царь, о чем свидетельствуют личные пометки.

Наиболее важные экономические обзоры Клемма, которые могли заинтересовать русских предпринимателей, публиковались в периодически издаваемых российским МИДом в те времена «Сборниках консульских донесений».

Весьма показателен следующий факт. С началом революцион­ного подъема в Индии с 1905 года одной из форм антиколониаль­ной борьбы стал бойкот английских товаров и движение в под­держку национальной промышленности — свадеши. У выдающе­гося лидера индийского освободительного движения Бала Гангадхара Тилака появляется идея: с помощью консула выйти прямо на торгово-промышленные круги России, чтобы попытать­ся заменить английские хлопчатобумажные ткани в Индии рус­скими и тем подорвать английскую монополию. С этой целью Тилак неоднократно в 1905 году навещал Клемма. Вряд ли можно бо­лее ярко проиллюстрировать реальный рост статуса российского представительства и личной популярности его руководителя.

Впрочем, формальный статус российская сторона также к это­му времени «дожала». Со сменой на посту вице-короля Керзонате МИДу России удалось провести давно задуманный «размен фи­гур»: на учреждение британского вице-консульства в Баку добить­ся признания англо-индийскими властями Клемма Генеральным консулом (о чем он сообщил в Центр в донесении от 14.11.1905 г.)

Следует отметить, что с подписанием в 1907 году англо-русско­го соглашения об урегулировании противоречий в Азии положе­ние российского Генконсульства сильно изменилось. Генеральным консулом в Индию был назначен барон Альфонс Альфонсович Гейкинг — большой знаток Англии, где до назначения в Бомбей служил консулом в Ньюкасле (и, между прочим, был избран по­четным доктором гражданского права Даремского университета). Новую ситуацию он оценил так: «Сближение между Россией и Ве­ликобританией способствует установлению прочных и широких торговых сношений между нашим Отечеством и Индией. Не сле­дует пропускать такого удобного момента». Соответственно изме­нились и приоритеты работы.

Впрочем, вот рекомендация из новых инструкций Гейкингу: «Как известно, среди туземного населения Индии весьма распро­странено поверье, что столкновение между Россией и Великобри­танией неизбежно и что результатом этой борьбы будет освобожде­ние Индии от английского владычества. Само собой разумеется, что всяческие попытки со стороны туземцев вступать с вами в ка­кие-либо разговоры на эту тему должны быть отклоняемы вами са­мым решительным образом». Консулу рекомендовалось вести себя осмотрительно, соблюдать крайнюю осторожность в сношениях с индийцами, «дабы не навлечь на себя каких-либо подозрений и неудовольствия со стороны местных властей».

С другой стороны, изменился тон по отношению к России ан­гло-индийской прессы, со страниц ее исчезли откровенные напад­ки (как отмечал Гейкинг в донесениях — из страха англичан «перед все более вооружающейся предприимчивой Германией»). Менее назойливой стала слежка за сотрудниками Генконсульства, созда­вая возможности для расширения контактов — а значит, для «завя­зывания торговых сношений», писал Генконсул. Он взялся за это дело энергично и целеустремленно. И добился немалых результа­тов в результате отклика как русских, так и индийских деловых кругов. Возрос объем торговли (хотя в силу британского моно­польного контроля и оставался малозначительным), открылись пароходные линии между Владивостоком и Калькуттой.

В Калькутту же — местопребывание англо-индийского прави­тельства — удалось после долгих хлопот перевести из Бомбея и российское Генконсульство. Для установления «непосредствен­ных сношений» с этим правительством. Однако англичане, изме­нившие только линию поведения в отношении русских, а внутрен­не, по обыкновению, движимые своими «постоянными интереса­ми», предельно затянули предоставление сей привилегии новому сердечному союзнику (хотя в Калькутте давно уже имели своих представителей не только Франция и Япония, но и Германия!). Генконсульство переехало туда только в 1910 году, за несколько ме­сяцев до переноса индийской столицы в Дели, что, в сущности, лишало акцию смысла.

Ретроспективно, впрочем, это очередное «па» во взаимно на­пряженном передвижении внимательно следящих за каждым дви­жением соперника геополитических противников, какими неиз­менно оставались Россия и Англия, меркнет и забывается в тени начатых через каких-то три-четыре года Мировой войной глобаль­ных исторических потрясений.

Октябрьская революция в России положила среди многого прочего конец дипломатическому эпизоду в истории отношений с Индией.

Дипломатическое измерение вновь они обрели через сорок лет, когда в преддверии провозглашения индийской независимости 13 апреля 1947 года была оформлена соответствующая договорен­ность сторон — результат контактов, развивавшихся со времени Сан-францисской конференции Объединенных Наций, законо­мерное следствие курса, объявленного вице-председателем вре­менного правительства Индии Джавахарлалом Неру в первом же выступлении по радио 7 сентября 1946 года, а главное — неизбеж­ное воплощение тех настроений признательности за неизменную поддержку национально-освободительного движения в Индии, надежды на сотрудничество в становлении независимости своего возрождаемого государства, которые были характерны для преобла­дающего большинства индийской общественности, значительной массы населения огромной страны.

Стремясь как можно скорее наладить дружественные отноше­ния с СССР, Неру тогда же, в апреле 1947 года, предлагает Совет­скому правительству «обменяться дипломатическими и другими представителями», а 8 июня предлагает назначить индийского по­сла в Москве. В августе назначенная на этот пост родная сестра Неру Виджая Лакшми Пандит выезжает в столицу нашей страны, по его выражению, «наверстывать упущенное» по вине «инозем­ных властителей, отгораживавших нас от дружественной страны».

Советское правительство также решает открыть миссию в Де­ли, и в декабре 1947 года в индийскую столицу прибывает совет­ский дипломат П.Д. Ерзин. Первый советский посол Н.В. Нови­ков приехал через несколько месяцев.

Надо сказать, что начало индийско-советских дипломатичес­ких отношений безоблачным назвать трудно. В резком контрас­те с недвусмысленными заявлениями премьер-министра индий­ские чиновники, только что переставшие формально входить в четко выстроенные колонизаторами для охраны своих интере­сов «гражданские» и прочие «службы», а по сути проникнутые их духом, едва скрывали свои неприязнь и недоверие к русским. Ну а в Москве действовала тяжелая логика начавшейся «холодной войны» с Западом: объявил ее в Фултоне (06.03.1946), как изве­стно, У. Черчилль, а Индия, провозгласив независимость, вышла на международную арену в качестве английского доминиона и члена Британского содружества наций. И на чьей, стало быть, стороне должно было ее числить в разгоравшейся всемирной конфронтации?

Потребовалось время, чтобы в Кремле, в том числе на основе поступавшей из советского посольства информации, разобрались в направленности индийского внешнеполитического курса и оце­нили ее внутреннюю эволюцию в направлении избавления от ко­лониального наследия.

Так, Кирилл Васильевич Новиков, в сравнительно молодые 42 года ставший в октябре 1947 года первым советским послом в Дели, в письме на имя заместителя министра иностранных дел В.А. Зорина от 13 июня 1950 года, в частности, обращал внимание руководства на то, что «Неру не только отказался от открытого присоединения к англо-американскому блоку, но он также систе­матически отказывается от присоединения к проектам создания блока азиатских стран, который находился бы под эгидой англо-­американского блока. Это является неоспоримым фактом, кото­рый нельзя не признать».

Как бы подтверждая такую оценку, через месяц, 15 июля 1950 г., Неру направляет Сталину личное послание с предложением услуг Индии в локализации корейского конфликта с целью его «скорого и мирного урегулирования». Эта по сути первая масштабная внеш­неполитическая акция Дели глобального звучания уже несла в се­бе ряд характерных черт индийской дипломатии последующих лет и среди них — стремление использовать для разрядки напряжен­ности инструмент международных переговоров с подключением Советского Союза. И.В. Сталин немедленно ответил: «Я привет­ствую Вашу миролюбивую инициативу».

Не вдаваясь в подробности острой дипломатической борьбы вокруг корейского конфликта, уместно, однако, констатировать, что, несмотря на первоначально весьма скептическую реакцию на Западе, в конечном счете, после его улаживания, и там нашел при­знание вклад Неру в предотвращение перерастания опаснейшей вспышки на Дальнем Востоке во вселенский пожар.

В индийско-советских же отношениях атмосфера начинает ощутимо меняться. Активно проявляет себя сменивший госпожу Пандит на посту посла в СССР доктор Сарвепали Радхакришнан (впоследствии вице-президент, а затем и президент Индии). В ап­реле 1952 года ему дает аудиенцию руководитель советского госу­дарства. Годом позже Сталин принял и нового посла Индии, упо­минавшегося нами К.П.Ш. Менона. В период, когда подобные встречи в Кремле были большой редкостью, это определенно сви­детельствовало о признании Советским Союзом независимости индийской внешней политики, обозначало особый интерес Моск­вы к развитию отношений.

По-настоящему переломными, однако, стали визиты Неру в Со­ветский Союз в 1955 году и ответный — Н. Хрущева и Н. Булганина — годом позже, которые памятны буквально нескольким поколе­ниям в обеих странах горячей восторженностью оказывавшегося гостям приема. С этого момента Индия начинает восприниматься у нас как особенно близкая, дружественная страна. Атмосфера от­ношений характеризуется лозунгом, скандировавшимся многоты­сячными толпами на пути следования кортежа с советскими руко­водителями и на потрясающих воображение своей массовостью ми­тингах — «Хинди-Руси бхай-бхай!» («индиец и русский — братья!»).

Быстро наполняется существенным содержанием сотрудниче­ство двух стран: Советский Союз протягивает Индии руку помощи в строительстве основ тяжелой индустрии — фундамента подлин­ной независимости страны, гарантии обретения ею способности избавиться от ужасающей нищеты многомиллионного населения.

2 февраля 1955 года состоялось подписание соглашения о стро­ительстве под советским техническим руководством и с помощью советских кредитов сталелитейного комбината-гиганта в Бхилаи. Очень скоро «повестка» сотрудничества включала сооружение примерно сорока крупных промышленных объектов, включая ста­лелитейные заводы и комбинат тяжелого машиностроения, без ко­торых немыслим расцвет индустрии. Речь идет о предоставлении на выгодных условиях огромных кредитов, командировании тысяч квалифицированных специалистов, поставках многотонного сложнейшего оборудования.

Посольство СССР становится, помимо прочего, штабом этого огромного строительства, командные рычаги которого сосредото­чиваются в его экономическом отделе, где работают десятки под­готовленных экспертов из Государственного комитета по внешне­экономическим связям (хорошо известного в советские годы сво­ей аббревиатурой — «ГКЭС»). Для ГКЭС Индия — едва ли не главное поле приложения сил в эти годы.

Как и для Министерства внешней торговли. Его специалисты составляли аппарат Торгового представительства — торгового от­дела посольства — как и экономического, одного из крупнейшего в мире: ведь торговый оборот с Индией начинает бурно расти в унисон с темпами развертывания нашего экономического со­трудничества.

Ретроспективно представляется вполне логичным, что совет­скими послами в 50—70-е годы в Индию назначались крупные, опытные политические деятели советского государства, помимо высокого положения в КПСС (неизменно члены ее Центрального Комитета со стажем) обладавшие солидными практическими по­знаниями в деле руководства экономикой. Это — Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко (в 1956-1959 годах), десятилетие ру­ководивший Белоруссией, в том числе в военные годы, когда од­новременно был начальником Центрального штаба партизанского движения; Иван Александрович Бенедиктов (в 1953 и 1959—1967 го­дах), без малого полтора десятка лет в качестве наркома и мини­стра руководивший сельским хозяйством всей страны, и Николай Михайлович Пегов (в 1967—1973 годах), до своего перехода на по­сольскую работу — поначалу в Иране и Алжире — побывавший, вслед за десятилетием руководства Приморским краем и секретар­ства в ЦК КПСС, Секретарем Президиума Верховного Совета СССР.

Яркие, сильные личности, которых смело можно числить среди лучших представителей плеяды, говоря языком того времени, ста­линских выдвиженцев: волевые, целеустремленные, недостаток классического образования и утонченности манер с лихвой вос­полнявшие цельностью, высокоорганизованным интеллектом, умением четко проводить основную заданную линию, в том числе в работе с людьми — будь то оксфордски просвещенные диплома­тические коллеги, погруженные в традицию парламентарии из ин­дийской глубинки, московские партаппаратчики или первые по­коления молодых выпускников МГИМО в штате руководимого посольства.

Из прежнего особняка — бывшей резиденции одного из владе­тельных князей колониальной эпохи в центре Нью-Дели, которую местные власти выделили поначалу посольству страны победив­шего социализма — оно перемещается в эти годы в современный комплекс зданий, построенный специально по проектам отече­ственных архитекторов на двух просторных участках территории в центре дипломатического анклава Чанакьяпури на символиче­ски названной Шанти Патх («Проспект мира») магистрали к югу от президентского дворца.

По стандартам 60-х — вполне благоустроенные служебные по­мещения с жизненно необходимым здесь большую часть года цен­тральным кондиционированием, достойными представительски­ми помещениями, а в жилом городке — бассейн, спортплощадки, в невысоких (сейсмическая зона!) двух-трехэтажных домах не­большие, но даже на тогдашний вкус москвичей комфортабель­ные, а главное, опять же, кондиционированные квартиры. Дизель­ные установки, также отнюдь не роскошь при частых в те годы пе­ребоях в делийском энергоснабжении, гаражи и стоянки для многочисленного — в соответствии с немалым штатом, необходи­мым для решения столь многообразных задач — автопарка.

А посредине жилого городка — ярко освещенный вечерами клуб и обширный плац между ним и внушительным фонтанным ансамблем (по замыслу — для создания соответствующего микро­климата) — место семейных прогулок и ежевечернего общения по­стоянно занятых работой, но от этого ничуть не склонных изме­нять всем чисто советским обыкновениям, сотрудников сСовпосольства (так чаще всего писалось в служебных документах той эпохи — для краткости) и его отделов

Пожалуй, говоря именно о Посольстве СССР в Индии, особен­но уместно, кроме двух уже упомянутых сказать и об остальных из этих отделов. Правда, территориально они находились не так близко от комплекса на Шанти Патхе, но примечательны были своими размерами.

Информационный отдел благодаря современной полиграфиче­ской базе, но главное — хорошо укомплектованному, в основном журналистами Агентства печати новости, компетентному штату сотрудников (не считая многие десятки принятых на месте индий­ских коллег), ежедневно выпускал многотысячными тиражами разнообразные печатные материалы на всех основных языках Ин­дии и для самой различной аудитории. Советское информацион­ное присутствие в стране было весьма внушительным.

Культурный отдел Совпосольства был местом, хорошо извест­ным просвещенной столичной публике: ежедневные выставки, кинопросмотры, выступления артистов и ученых из СССР. А кро­ме того, постоянно действующие курсы русского языка, балетная школа, библиотека... Эти события хорошо анонсировались не только на изовитринах у ворот особняка на улице Фероз-шах роуд (в 80-е его сменило современное пятиэтажное здание с необходи­мой видео-аудио-теленачинкой в должном изобилии) и в издани­ях информотдела, но и в тиражной столичной прессе.

Не слишком многочисленным, но достойным уважения присут­ствием характеризовался Военный атташат (ВАТТ). Сотрудничество двух стран в военной и военно-технической сфере начинается в конце 50-х и неуклонно набирает обороты в последующие годы.

Для этого были свои причины. В самих обстоятельствах ухода британских колонизаторов с индостанского субконтинента были заложены семена будущих индийско-пакистанских конфликтов. В сумеречной атмосфере холодной войны, в которой противодей­ствующие лагеря стремились создать себе позиции и вытеснить противника по всему миру, используя любые местные противоре­чия, практически неизбежным стало втягивание Пакистана в со­зданные американцами военно-политические блоки (одно время он состоял сразу в двух — СЕНТО и СЕАТО). Это весьма способство­вало обострению обстановки в регионе — спор из-за стратегичес­ки ключевого Кашмира грозил переместиться в наиболее конфронтационную часть международной повестки, когда начавшие­ся поставки американского оружия породили соответствующие соблазны. В 60-е годы XX в. положение осложнилось активностью Пекина, взявшего курс на потеснение Индии и противостояние с Москвой, а в этих целях — подстрекательство Исламабада.

В 1965 году советской дипломатии приходится решать в Азии непростые задачи. Администрация Линдона Джонсона после авгу­стовской провокации предыдущего года в Тонкинском заливе на­чинает бомбардировки Северного Вьетнама. Попытки найти поч­ву для какого-либо практического взаимодействия с маоистским Китаем перед лицом этой развертывающейся операции по «отбра­сыванию коммунизма» терпят неудачу. На этом фоне начавшиеся в апреле в Качском Ранне индийско-пакистанские вооруженные столкновения становятся особенно неуместным фактором отвле­чения внимания мировой общественности от разгорающегося ин­докитайского очага...

Между тем Индия переживает непростой момент в своей исто­рии — годом ранее умирает Джавахарлал Неру, пользовавшийся в стране практически непререкаемым авторитетом на протяжении всех 17 лет ее независимого существования. Возникает естествен­ная проблема «преемника»: Индия — парламентская демократия, но до очередных выборов в высший законодательный орган почти три года, а прочное большинство в нынешнем — у партии Неру Индийский национальный конгресс. Схватка возникает в ее руко­водстве. Победителем выходит Лал Бахадур Шастри, становящий­ся премьер-министром. Однако кое-где, включая и соседний Па­кистан, не готовы считать закрытым вопрос о том, сможет ли удер­жать страну на пути поступательного развития и активной внеш­ней политики этот миниатюрный, сухонький и улыбчивый старец с мягкими манерами и речью традиционного пандита, или она па­дет жертвой подмеченных рядом наблюдателей центробежных тенденций и обречена на ослабление, замыкание во внутренние проблемы и распад...

Советская дипломатия, опираясь на реалистические оценки обстановки, достаточно рано разглядела тревожные предпосылки зреющего индийско-пакистанского конфликта. Наличие в штатах совпосольства специалистов-индологов позволяло отслеживав настроения как в широких массах населения, так и среди элиты го­сударств субконтинента. Так, похищение 27 декабря 1963 года свя­щенной мусульманской реликвии — «святого волоска пророка Мухаммеда» из крупнейшей мечети Хазрат Бал в столице индий­ского штата Кашмир (плебисцита в котором для передачи в свой состав требовал Пакистан) городе Сринагар — явная провока­ция — вызвало столь ожесточенные столкновения религиозных общин по всему Индостану, что не только правительство этого штата сменилось, а в январе-марте 1964 года погибли сотни чело­век в обеих странах, десятки тысяч остались без сожженного жи­лья, из Пакистана прибыло примерно 150 тысяч беженцев.

Прогнозируя новые провокации и возможность резкой эскала­ции, Советский Союз уже в момент стычки в Качском Ранне обра­щается к Индии и Пакистану с призывом к «выдержке и терпе­нию». Такое обращение стало возможным в результате предприня­тых в несколько предшествующих лет шагов по улучшению отношений с Пакистаном — в 1961 году было подписано соглаше­ние о советском техническом содействии в поисках нефти на тер­ритории Пакистана. Руководство этой страны начинает понимать выгоду отхода от навязываемой западной политикой блоков одно­сторонности. В 1965 году вновь переизбранный президентом Па­кистана его военный руководитель фельдмаршал Мохаммед Айюб Хан первым из глав этого государства посещает Советский Союз.

Разумеется, все это обошлось без ущерба советско-индийским отношениям в результате соответствующей разъяснительной рабо­ты с нашей стороны, которая, направляясь политическим руко­водством, в конечном счете, в своем повседневном, массирован­ном измерении всегда ложится на посольство.

Когда в начале августа 1965 года вновь загремели выстрелы в до­лине Кашмира — по пакистанской версии, началось «стихийное движение народа за освобождение от индийского ига», а по индий­ской — беспорядки, организованные пакистанской агентурой при прямом участии спецподразделений пакистанской армии — уже в первые недели, когда военные действия ограничивались террито­рией этого штата, Москва обратилась к руководству обеих стран с призывом прекратить кровопролитие и воспользоваться мирны­ми средствами для разрешения своих споров. 4 сентября это пред­ложение было повторено Председателем Совета Министров СССР А.Н. Косыгиным в посланиях Айюб Хану и Шастри.

Эти призывы, как и принятые при советском участии резолю­ции Совета Безопасности ООН от 4 и 6 сентября, составленные в принципе в том же духе, однако не возымели воздействия, пока стороны с 6 сентября не перешли к боевым действиям в районах Сиалкота и Лахора, то есть далеко за пределами Кашмира, а их авиация стала наносить удары по населенным пунктам в глубине территории противника. Это была настоящая война, в которую были втянуты государства с общим населением, составлявшим пя­тую часть человечества. Ожесточение было неподдельным: по па­кистанским данным, Индия потеряла 7 тысяч человек убитыми, 129 самолетов и свыше 500 танков — Индия признает 2763 убитых, 8444 раненых, 1507 пропавших без вести, 35 самолетов и 80 тан­ков, а пакистанские потери дает как 5800 убитых, 70 самолетов и 462 танка. И это за считанные дни (17 вне Кашмира!).

В эти дни Советский Союз публичные призывы к прекраще­нию огня — в заявлениях ТАСС от 8 и 14 сентября, выступлениях своих лидеров с различных трибун — дополняет новым послани­ем 17 сентября А.Н. Косыгина Шастри и Айюб Хану. В нем поми­мо необходимости положить конец кровопролитию конкретно предлагается установить личный контакт и встретиться «в Таш­кенте или каком-либо другом городе Советского Союза», причем, если стороны того пожелают, при участии главы советского пра­вительства.

Индия и Пакистан откликнулись на резолюцию Совета Безо­пасности от 20 сентября 1965 г. о прекращении огня и отводе войск на позиции, занимавшиеся ими до августовских столкновений, именно потому, что наше предложение давало возможность рас­считывать на последующий переход к политическим методам. К величайшему раздражению Запада этот поворот был подготов­лен предыдущей «тихой» дипломатией Кремля и обеспечен тон­ким зрячим расчетом им своих действий по времени.

О Ташкентской встрече (3-10 января 1966 года) написано нема­ло. В том, что касается нашей сегодняшней темы, обратим внима­ние на следующее. Стороны приехали в Советский Союз с фор­мально несовместимыми подходами: индийцы заявляли, что по Кашмиру, «народ которого сделал свой выбор», переговоров быть не может, пакистанцы — что только по этой теме они имеют смысл. Если за короткое время, несмотря на враждебную кампа­нию западной прессы с привлечением сторонников «твердой ли­нии» из обеих противоборствующих стран (среди которых была и платная агентура англо-саксов), не останавливавшихся перед провокациями, удалось найти компромиссные формулировки для целой Ташкентской Декларации — попробуйте представить сколько доверительной информации и аналитических наработок отно­сительно запасных и отходных позиций сторон, скрытых подтекс­тов и удобных толкований легло на кремлевские столы, пройдя прежде через посольских шифровальщиков!

Неожиданная кончина Шастри в Ташкенте через считанные часы после триумфа коллективной дипломатии (выполнению до­говоренностей, обеспеченных которым, она не помешала) приве­ла к смене руководителя Индии. Им стала дочь Неру Индира Ган­ди, тогда мало известная, но в суровой внутриполитической борьбе и перипетиях международных схваток вскоре утвердив­шая себя самым сильным лидером, которым страна располагала в XX веке. Индира выработала свой курс, в котором внешние и внутренние цели и ценностные ориентиры были сплетены столь органично, что укрепление отношений с Советским Сою­зом только подкрепляло активность в диалоге с Западом, вместе с ней делая убедительной и результативной политику неприсое­динения страны, а все это вполне стыковалось и по-своему об­служивало избранный вариант модернизации Индии — при всей его несомненно капиталистической, рыночной направленности, важные роли отводившей государственной экономике и элемен­там планирования.

Посольство выступает активным проводником линии на уста­новление контактов с новым руководителем страны советского ру­ководства — несмотря на относительную неудачу Национального конгресса на первых после Неру парламентских выборах 1967 года и на глазах складывающуюся против Индиры Ганди коалицию влиятельных политиков старшего поколения в партии. Речь не о вмешательстве во внутренние дела страны. Просто в Индии в это время начинают ассоциировать дочь Неру с продолжением курса на прочную дружбу с Россией и в большинстве поддерживают его.

Война Индиры Ганди пришлась — и это важно — на время по­сле крупного успеха на внеочередных парламентских выборах 1971 года, который, в свою очередь, был порожден твердостью в борьбе с правыми и объявлением ряда демократических реформ. Причиной очередного конфликта Индии с Пакистаном стало кро­вавое подавление военным режимом генерала Яхья Хана освобо­дительной борьбы восточно-бенгальского народа, вызвавшее по­явление в соседних индийских штатах миллионов беженцев.

Надо сказать, что международные условия того периода едва ли были более благоприятными для Индии, чем шестью годами ранее: война во Вьетнаме продолжалась, требуя от Вашингтона новых отвлекающих акций в ситуации ожесточения холодной войны вслед за чехословацкими событиями и триумфом Альенде в Чили, а китайская маоистская авантюристичность после стол­кновений на Амуре достигла апогея. Грубый и прямолинейный Яхья Хан (не чета Айюб Хану) чувствовал себя поощренным на демонстрацию силы. |

Однако было и другое отличие: во всем мире развернулось ши­рокое, живое движение солидарности с восточнобенгальцами. Со­ветский Союз последовательно добивался прекращения бойни в Дакке и других районах Восточного Пакистана, сочетая публич­ную дипломатию и попытки отрезвить диктатора в Исламабаде не­гласными обращениями. Одновременно в Дели с опорой на по­сольство велись интенсивные переговоры, итогом которых стало подписание 9 августа 1971 года Договора о мире, дружбе и сотруд­ничестве между СССР и Индией. Этот документ явился кульмина­цией процесса сближения двух стран, закрепив достигнутое при Индире Ганди, когда политические контакты, массированное эко­номическое сотрудничество, культурно-образовательные обмены сделали взаимное понимание идентичности фундаментальных го­сударственных интересов частью национального сознания наро­дов двух стран.

Для Индии документ, содержавший пункт о соответствующих консультациях, стал важнейшим фактором веры в свою силу и правоту перед лицом шантажа обнаглевшего исламабадского диктатора. И действительно, в решающие декабрьские дни того го­да, когда, поставив надежный заслон на Западе, индийские колон­ны рванулись на выручку истекавшим кровью отрядам восточно­бенгальских партизан «Мукти бахини», именно решительные за­явления Советского Союза остановили американскую эскадру, на­правлявшуюся в Бенгальский залив, и сохранили непотревожен­ными выстрелами снежные шапки на горах вдоль линии противо­стояния, за девять лет до того установленной передвижением китайских войск. Так считали все индийцы — вот почему к зданию на Шанти Патхе потянулись тысячи восторженных делийцев, что­бы на колоссальном митинге, к которому посол Н.М. Пегов обра­тился прямо с козырька над входом, провозгласить свою призна­тельность «братьям из России». А переводил его на хинди молодой выпускник Иинститута международных отношений, которому суж­дено было через четверть века с лишним самому стать послом в этой стране, — A.M. Кадакин.

Период за подписанием Договора стал самым продуктивным двадцатилетием в истории советско-индийских отношений. Ре­кордных объемов в 80-е годы XX в. достигли торговля и экономи­ческое сотрудничество, в том числе в производстве военной тех­ники, началось продвижение к совместному освоению высоких технологий. Визиты руководителей двух стран приобретают регу­лярный характер. Взаимодействие лидера социалистического ла­геря Советского Союза и крупнейшей неприсоединившейся дер­жавы Индии выступает важнейшим фактором международной стабильности.

Не случайно назначаемые в Индию советские послы приезжа­ют переводом из стран «нейтрального лагеря» — это знак их подго­товленности вести дела с самым влиятельным и самоценным со­ветским стратегическим партнером. Так складывалась карьера сменившего Пегова Виктора Федоровича Мальцева (1974-1978, из Финляндии), Юлия Михайловича Воронцова, выдающегося со­ветского дипломата, первым из карьерных дипломатов, выпускни­ков МГИМО, занимавшего пост посла в Дели (в 1978-1983 годах), Василия Назаровича Рыкова (1983—1988, из Алжира) и Виктора Федоровича Исакова (1988-1991, из Бразилии).

Что представляет собой сегодня Посольство России в Индии? Это все тот же комплексный, постоянно действующий механизм, координирующий практическое осуществление на месте внешне­политической линии Москвы на всех ее многообразных направле­ниях. После известных тяжких травм и досадных сбоев, пережитых нашей дипломатией в начале 90-х, применительно к Индии во многом усилиями посольства, возглавлявшегося опытными про­фессионалами, закаленными в своих предыдущих непростых мис­сиях на Востоке, Анатолием Матвеевичем Дрюковым и сменившим его Альбертом Сергеевичем Чернышевым, удалось стабилизировать «заплясавший» было курс, доводившийся со Смоленской площади, в значительной мере рассеять недоумение, порожденное в умах многих наших индийских партнеров ошеломляющими переменами в России.

Первое десятилетие наступившего века – время последовательного и непрерывного развития отношений между двумя нашими державами, для которого характерно постоянство и плотность непосредственных контактов высших руководителей двух стран, высокая структурированность межгосударственного взаимодействия, истинная массовость многообразных контактов – делового, туристического, культурного характера – представителей разных общественных слоев их народов.

Характерны фигуры обоих послов России, сменявших друг друга на протяжении этой декады – Александра Михайловича Кадакина (1999-2004 и вновь с октября 2009 года) и Вячеслава Ивановича Трубникова (2004-2009). При всех различиях траекторий их судеб общим для обоих незаурядных представителей своего дипломатического поколения является высокий профессионализм, основывающийся на полученном в МГИМО в 60-70е годы образовании, которое включало фундаментальную индологическую языковую и страноведческую подготовку, и многолетнем опыте работы в Индии на протяжении нескольких командировок.

Под руководством этих послов сложились новые коллективы специалистов, объединенных современным видением задач российской внешней политики, подготовленностью к применению в их решении созвучных веку информационных и иных потребных сегодняшнему посольскому делу технологий.

Сегодняшняя Индия — стремительно набирающий силу за счет динамичного роста модернизирующейся экономики новый, но весьма активный игрок в региональных и все более — глобаль­ных делах. Дели стремится участвовать в решении всех затрагиваю­щих его интересы проблем на равноправной основе. Выстраивание российско-индийских отношений тесного стратегического парт­нерства в этих условиях предполагает большую повседневную ин­формационную работу по уяснению реальных объемов задейство­ванных интересов друг друга и выявлению возможностей взаимо­действия по широкому кругу международных, региональных и двусторонних вопросов во всей их богатой нюансировке. Автоматизма здесь, как правило, не бывает. Высокое качество диалога двух стран достигается взаимным доверием и знанием, регулярностью и разноуровневым характером контактов, однако не отменяет не­обходимости порой сложных и эшелонированных переговоров.

Меняются послы. Новые люди в служебных кабинетах, да и, конечно, в приемных посольства. Но по-прежнему каждый вечер солнце неожиданно садится за кряжем Парка Будды, отделяющим вместе с полукругом магистральной улицы Веллингтон Кресент анклав Чанакьяпури от торговых и рабочих западных пригородов Дели. Надвигается темнота, столь резкая и внезапная в этих широ­тах. Ярко освещен двор (уже стареющего!) дома на Шанти Патхе. Большинство дипломатов разъехались по встречам и приемам, но кое-кто только к вечеру добрался из-за очередной «запарки» до газет, а иные в вечерней тишине берутся за перо. Посольское де­ло останавливаться не может...

Emergency phone number only for the citizens of Russia in emergency in India +91-81-3030-0551
Address:
Shantipath, Chanakyapuri,
New Delhi - 110021
Telephones:
(91-11) 2611-0640/41/42;
(91-11) 2687 38 02;
(91-11) 2687 37 99
E-mail:
This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it.
This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it.